Ни один художник не работает в пустоте, и я — не исключение. То, что сегодня можно назвать «живописью будущего», выросло из довольно длинной и не всегда очевидной традиции — от первых попыток изобразить космос как реальное, физическое место до концепт-арта видеоигр и кино. Мне важно проговорить эту традицию честно: не для того чтобы встроить себя в один ряд с большими именами, а чтобы показать, откуда вообще берётся язык, которым сегодня пользуется живопись будущего.
До середины двадцатого века космос в искусстве чаще всего был символом — божественным, мистическим, недостижимым. Перелом произошёл, когда художники начали опираться на реальные астрономические данные и рисовать космос как физическое пространство со своей геологией, освещением и атмосферой — или её отсутствием. Так возник жанр, который принято называть «space art»: пейзажи других планет и лун, написанные с почти документальной точностью, насколько это было возможно при тогдашнем уровне знаний. Эти работы выполняли важную культурную функцию — они впервые показали массовому зрителю, что космос можно не только вообразить, но и увидеть, пусть и глазами художника, а не камеры.
Именно из этой традиции я перенимаю едва ли не главный урок: даже самая фантастическая сцена должна опираться на физическую логику. Свет, тени, атмосферная перспектива — всё это должно вести себя правдоподобно, иначе зритель перестаёт верить даже в самый продуманный сюжет.
Отдельная и во многом самостоятельная традиция сложилась в советском научно-фантастическом искусстве середины двадцатого века — в иллюстрациях к книгам, журналам вроде «Техника — молодёжи», в диафильмах и плакатах. Здесь космос изображался не только как пространство инженерного триумфа, но и как продолжение философской традиции русского космизма — идеи о том, что освоение космоса неразрывно связано с преображением самого человека. Эта эстетика отличалась от западной: меньше глянца, больше монументальности, ощущение, что за отдельной сценой стоит не просто приключение, а большая историческая миссия.
Мне эта традиция близка эмоционально: она рисовала будущее не как товар, а как судьбу — и в этом есть что-то, что я стараюсь удержать и в своих работах, пусть и совершенно другим визуальным языком.
Каждая картина о будущем стоит на плечах десятков художников, которые рисовали его до тебя — даже если ты никогда не видел их работ напрямую.
Параллельно с «серьёзной» space art развивалась куда более массовая традиция — обложки фантастических журналов и книг середины и второй половины двадцатого века. Эта традиция была куда менее сдержанной в средствах: яркие, почти кричащие цвета, драматичные ракурсы, чудовища и герои крупным планом. С художественной точки зрения многое здесь было вторично, но именно эта традиция закрепила в массовом сознании узнаваемые образы будущего — от летающих тарелок до гигантских куполов, — которыми до сих пор пользуется индустрия, часто не отдавая себе отчёта в происхождении этих образов.
С развитием кино и видеоигр родился новый жанр — концепт-арт: изображения, задача которых не в том, чтобы существовать самостоятельно, а в том, чтобы служить техническим заданием для следующих этапов производства — 3D-моделирования, постройки декораций, аниматики. Это породило огромный корпус впечатляющих, технически виртуозных работ, но одновременно сместило саму цель изображения: концепт-арт по определению не автономен, он существует ради того, что будет сделано на его основе.
Именно это смещение и стало для меня отправной точкой в сторону собственного пути. Мне не хотелось делать изображения, которые имеют смысл только как чертёж для чего-то другого — фильма, игры, книги. Мне хотелось, чтобы картина была самодостаточной: не эскизом будущего произведения, а завершённым фрагментом уже существующего, пусть и вымышленного, мира.
Любопытно, что маятник в последние годы качнулся обратно — в сторону традиционных, «медленных» техник: акварели, туши, гуаши. Отчасти это реакция на переизбыток цифрового глянца, отчасти — осознанный поиск подлинности в эпоху, когда изображение можно сгенерировать за секунды. Живая техника не даёт художнику полного контроля: вода растекается сама, пигмент ложится непредсказуемо, — и именно эта неполная управляемость создаёт ощущение подлинности, которого так не хватает идеально просчитанному цифровому рендеру.
Я работаю акварелью не из ностальгии, а именно поэтому: она заставляет меня договариваться с материалом, а не диктовать ему условия, — и в этом смысле продолжает традицию куда более давнюю, чем цифровой концепт-арт: традицию художника как наблюдателя, а не как инженера, которая началась задолго до первых спутников и, надеюсь, не закончится вместе с ними.
Вопросы по картинам, лицензированию, сотрудничеству — пишите любым удобным способом.
Быстрее всего отвечаю в Telegram.
Подробная страница контактов →